Нет никакого Ирана
4 января 1991 года — за тринадцать дней до начала бомбардировок Ирака — французский философ Жан Бодрийяр опубликовал в газете Liberation эссе «Войны в Заливе не будет». Заголовок отсылал к пьесе Жана Жироду «Троянской войны не будет», герои которой пытаются предотвратить неизбежное.
Когда бомбардировки начались, вышло второе эссе — «Война в Заливе: происходит ли она на самом деле?». После завершения боевых действий — третье: «Войны в Заливе не было». Эти тексты составили книгу, изданную в мае 1991 года.
В новом материале рассказываем, почему концепция французского мыслителя работает и в наши дни, если почитать твиты Дональда Трампа и не только.
Про «войну, которой не было»
Бодрийяр не отрицал, что в пустыне падали бомбы и гибли люди. Его тезис другой: происходящее не было войной в привычном смысле — столкновением армий, способных причинить друг другу сопоставимый ущерб. Диспропорция военного потенциала оказалась настолько огромной, что прямого противостояния не случилось.
Но главное для Бодрийяра то, как события в Персидском заливе воспринимались. Война 1991 года стала первым в истории вооруженным конфликтом, который телевидение транслировало в прямом эфире 24 часа в сутки. Зрители наблюдали удары с бортовых камер ракет, но не видели жертв и разрушений — американские власти учли опыт Вьетнама и установили контроль над СМИ.
«Иногда абсурдность саморепрезентации медиа как поставщика реальности и непосредственности прорывалась наружу — в такие моменты, как, например, когда камеры CNN в прямом эфире переключались на группу репортеров где-то в Персидском заливе, лишь для того, чтобы те признались, что сами сидят и смотрят CNN, пытаясь понять, что происходит. Телевизионные новости, казалось, наконец догнали логику симуляции», — писал переводчик Бодрийяра Пол Паттон во введении к английскому изданию книги.
Что такое гиперреальность
Гиперреальность — это ситуация, в которой образ события важнее объективной действительности. Копия вытесняет оригинал — не потому, что кто-то сознательно обманывает, а потому, что так устроены медиа. Они делают образ более доступным, более ярким, чем сама реальность.
«Катастрофе (происшествию) реального мира мы предпочитаем изгнание в виртуальный мир, универсальным зеркалом которого служит телевидение», — писал Бодрийяр.
Философ развивал эту идею задолго до войны в Заливе. В работе «Симулякры и симуляция» (1981) он описал четыре стадии отношений образа и реальности: первый отражает вторую, затем маскирует ее, потом — ее отсутствие и, наконец, не имеет к реальности никакого отношения — становится чистым симулякром.
Конфликт в Заливе стал для Бодрийяра идеальной иллюстрацией. Телевизионная картинка заменила собой событие. Война превратилась, по его словам, в рекламную кампанию без продукта:
«Рекламно-информационная, спекулятивная, виртуальная: эта война уже не соответствует известной формуле фон Клаузевица „война есть продолжение политики другими средствами", а, скорее, обозначает отсутствие политики, продолжаемое другими средствами».
Бодрийяр фиксировал и психологическую сторону процесса. Политики, генералы, зрители стали заложниками медиа, а не реальных событий:
«Война, вместе со всеми своими военными фальшивками, предположительными солдатами и генералами, предполагающими экспертами и телеведущими, которые постоянно спекулируют на ее тему целыми днями на наших глазах, словно вертится перед зеркалом: достаточно ли я хороша, достаточно ли эффективна, достаточно ли эффектна, достаточно ли совершенна, чтобы выступить на арену истории?».
У войны медийное лицо
В 1991 году посредником между зрителем и событием выступало телевидение. Сегодня таких посредников десятки: X, Telegram, TikTok, YouTube, новостные агрегаторы. Каждый из них накладывает свой фильтр на реальность.
В 2026 году информация поступает в виде коротких клипов, мемов, скриншотов — фрагментов, которые проще распространить, чем проверить.
Алгоритмы соцсетей усиливают эффект. Они отбирают контент не по достоверности, а по способности удержать внимание. Эмоционально заряженный пост получает больше охвата, чем сухой факт. Так формируется лента, в которой образы конкурируют между собой не за точность, а за реакцию.
Разница между 1991 и 2026 годом — в масштабе и скорости. Тогда телезритель получал одну версию событий от журналистов. Сегодня пользователь получает тысячи версий от кого угодно: очевидцев, пропагандистов, блогеров, ботов. Вот только рост количества источников не приблизил зрителя к реальности, а увеличил дистанцию. Чем больше версий — тем труднее установить, что произошло на самом деле.
Пряность должна поступать, шоу должно продолжаться
Спустя 35 лет механика гиперреальности работает еще нагляднее. Американский ютубер Брендан Миллер в видеоэссе проанализировал конфликт США с Ираном через оптику Бодрийяра и сравнил ситуацию с телешоу.
Блогер обратил внимание на характерный признак: война существует прежде всего как набор образов — роликов, в которых кадры боевых действий смонтированы с отсылками к массовой культуре.
По наблюдениям Миллера, когда конфликт воспринимается через призму гиперреальности, его логика меняется. Цели становятся размытыми, дедлайны сдвигаются, а главным мерилом успеха оказывается реакция аудитории. Если перед тобой телешоу, планы и сроки не имеют значения.
Именно через эту оптику Миллер предлагает смотреть на поведение президента США Дональда Трампа. Постоянно меняющиеся цели и сроки операции, слабо проработанный план, — все это перестает выглядеть как хаос, если понять: для человека, воспринимающего войну как телешоу, эти детали просто не важны. Важна картинка.
Квинтэссенцией стала цитата из интервью журналисту ABC Джонатану Карлу, в котором Трамп обратился к нему напрямую:
«Надеюсь, вы впечатлены. Ну, как вам наше выступление? Венесуэла — это очевидно. А это может быть даже лучше. Как вам выступление?»
Миллер делает вывод: это язык не политика и не военного стратега. Это язык телепродюсера, чья задача — обеспечить зрелище.
Бодрийяр описывал этот механизм в 1991 году. По его словам, война утратила политические цели и стала доказывать собственное существование:
«В отличие от предыдущих войн, которые имели определенные политические цели — завоевание или доминирование, тем, что поставлено на карту сейчас является сама война: ее статус, ее смысл, ее будущее. Она не имеет иной цели, кроме доказательства самого своего существования (этот кризис идентичности касается существования каждого из нас)».
Но гиперреальность не отменяет последствий — они ощущаются далеко за пределами экрана.
Бодрийяр понимал это противоречие. Его тексты не утверждали, что реальность исчезла. Они фиксировали разрыв: образ события и оригинал расходятся все дальше, но последствия — физические, экономические, человеческие — остаются вполне реальными.
Текст: Саша Косован